не
ваша».
И тот оставил её в покое.
Другому полковнику, из дивизии, она тем же левитановским голосом выдала:
«Вы
не
мой».
И дивизионный полковник тоже отступил.
Между тем Лёва Левенко пытал Клаву: «Кто у неё есть?»
«Никого», – отвечала Клава.
«Откуда знаешь?»
«Письма она пишет только маме. И получает только от мамы».
«А для кого бережется?»
Клава пожала плечами: «Спроси у неё».
Вскоре слух о ней прошёл не только по батальону, но и по полку, по дивизии. Быть может, и по армии, если не по фронту. Что, мол, у комбата Красильникова появилась какая-то неприступная. Разве что только генералы ещё не пытались поухаживать за ней. И то, однажды, генерал, в неформальной обстановке, за чаркой, спросил у Красильникова: «Что у тебя там за чудо появилось?»
На что комбат ответил чётко по-уставному: «Никаких чуд у меня нет, товарищ генерал. Есть отличный боец и классный специалист».
«Как-нибудь хоть показал бы, – сказал генерал. – А то заинтриговал тут всех».
«Как только, так сразу же, товарищ генерал», – ответил комбат.
Но этого «как только» так ни разу и не наступило: генерал был слишком занят. Да и женщины его окружения зорко следили, чтобы не допустить в близкий круг его общения посторонних конкуренток. В любви женщины завистливы и просто безжалостны друг к дружке. Злые женские языки пустили молву, что никакая она не недотрога. Мол, новенькая на Севере была радисткой на полярной станции и за длинную полярную зиму обслуживала исправно всех зимовщиков. А теперь ей ничего не надо, мол, пресытилась всем. Но я-то знал, что она никогда не ездила на зимовку. А работала на рации на культбазе в отдалённом селе, в предгорьях Урала. Но на каждый роток не накинешь платок.