Они взяли капитана под руки и повели к крыльцу. Капитан не сопротивлялся, все плыла у него перед глазами, хотелось упасть и уснуть.

Им открыла молодая женщина в смятом платье, расстегнутом на груди. Вероятно, она спала после обеда. Лицо ее было испуганным, и на молочно-розовых полных щеках отпечатались складки подушки.

В распахнутую ею дверь виден был крашеный чистый пол, белый подоконник, тюлевая занавеска и детская кровать с пластмассовым голышом на одеяле.

— Разрешите? — Джарбинадзе церемонно приложил руку к груди.

Женщина молча посторонилась, и они вошли.

Капитан сразу опустился на стул, забинтованная голова его беспомощно склонилась набок.

Женщина все еще стояла не двигаясь, не зная, что делать, растерянно сцепив руки и прижимая их к груди.

— Куда бы его положить? — спросил Федюничев.

— Вот здесь на кровать, пожалуйста, — женщина заторопилась, стала взбивать подушки.

— Наволочка чистая, только меняла, — сказала она.

— Неважно, — Федюничев склонился и, подхватив капитана под колени одной рукой и под спину другой, поднял его и положил на постель.

Через порог перебрался из соседней комнаты карапуз в штанишках на лямочках. Вцепившись руками в подол матери, он округлившимися от любопытства глазами смотрел на вошедших.

— Отойди! — сказала женщина сердито, как взрослому.

— Это куда мы вышли? — спросил Федюничев.

— Да прямо почти к станции. Сейчас за просекой поселок начнется. Наш-то дом на отшибе. Лесничество было раньше, объездчик жил.

Женщина налила в широкое блюдце теплой воды из самовара и стала разматывать бинт на голове у капитана и отмачивать марлю, присохшую к ране.

— Тут у нас госпиталь устраивают в бывшей школе. Надо бы туда его, вашего капитана.

— Далеко это?

— За речкой сразу, в усадьбе. Это рукой подать. Тетя моя каждый день бегает. Раньше при школе была, ну, а теперь там.