– Позвольте, я готов вам возразить, – ответил Гейдрих с явной досадой, – такая цифра, как общий выпуск стали, достигающий девяносто миллионов тонн, не может быть неизвестна вашему штабу. Только вы не желаете признавать, что недооценили противника и боитесь потерять лицо перед фюрером. Но что будет, когда преимущество англосаксов проявится не на бумаге, а станет сказываться реально? – Геринг побагровел. Он готов был разразиться бурной, гневной тирадой, но в этот момент Эмми Зоннеманн пригласила всех к столу. Щекотливый разговор отложили до следующего дня.

– О таких вещах куда сподручнее беседовать в штабных кабинетах, чем в столовых, среди произведений искусства, – заметил, успокоившись, Геринг, – но мы еще продолжим наш спор, – пообещал он.

За столом Хелене оказалась напротив Гейдриха. Страсти утихли, и беседа вращалась вокруг светских тем. Время от времени она ловила на себе долгий, блестящий взгляд его узких, глубоко посаженных глаз и поняла, что сильно интересует его, и вовсе не как «идеальная валькирия Геринга». После ужина Хелене не позвонила, как обещала, Магде и не поехала навестить сестру, как собиралась накануне. В тот вечер Гейдрих увез ее на озеро Ванзее, где на пустынном берегу, на мягкой изумрудной траве рядом со спокойно плещущимися водами озера, они впервые стали близки.

– Как долго я шел к тебе, Лена, – там он впервые назвал ее так, – мне тридцать четыре года. Я многого добился в жизни: у меня есть власть, деньги. Но только тебя не было со мной. Как долго я искал тебя…

Хелене вздрогнула. Ей показалось, что голос Рейнхардта прозвучал вовсе не в ее памяти, она услышала его рядом с собой, так же явственно, как и четыре года назад. Райч резко повернулась. Радио продолжало передавать бравурную музыку. Почему тот первый вечер на Ванзее вспомнился ей именно теперь? Странно, ощущение тревоги, закравшееся ей в душу несколько часов назад, все нарастало.