— Как вы думаете, кто заменит вас после следующего взрыва? — спросила Лю Хань. Сорвать переговоры, вероятно, плохое дело, но ее это не беспокоило. — Вы можете не считать похищение детей большим преступлением, но мы так считаем и будем наказывать вас всех, поскольку не можем добраться до виновника. — Она косо посмотрела на Томалсса.

— Этот вопрос требует дополнительного анализа в высших кругах Расы, — сказал Ппевел; он сохранил самообладание. — В данное время мы не говорим «да», но не говорим и «нет». Давайте перейдем к следующему пункту обсуждения.

— Очень хорошо, — сказал Нье Хо-Т’инг.

Сердце Лю Хань упало. У маленьких чешуйчатых дьяволов не в обычае откладывать такие дела, и она знала это. Дискуссия о возврате ее дочери может продолжиться. Но каждый день, который ее дочь проводит вдали от нее, делает ее все более чужой, и наверстать упущенное становится все труднее. Она не видела ее с трехдневного возраста. Какой она будет, даже если Лю Хань наконец вернут малышку?

Снаружи железнодорожный вагон выглядел, как багажный. Давид Нуссбойм успел увидеть это, прежде чем усталые охранники НКВД с автоматами, использовать которые им не было нужды, загнали его и его товарища по несчастью внутрь. Внутри вагон был разделен на девять отделений, как обычный пассажирский. Правда, в обычном пассажирском вагоне четыре пассажира в купе — это уже под завязку. Люди с ненавистью смотрели друг на друга, как будто каждый сосед был виноват в том, что занимает так много места. В каждом из пяти купе для заключенных этого вагона… Нуссбойм покачал головой. Он был щепетильным и дотошным человеком. Он не знал, сколько людей помещалось в каждом купе. Но он знал, что в его купе загнали 25 человек.

Он и еще трое сидели, как на насесте, на багажных полках у самого потолка. Самые сильные и крепкие заключенные лежали в относительном комфорте — весьма относительном — на жесткой средней полке. Остальные сидели, теснясь, на нижних полках и на полу, на своих скудных пожитках.