Казачок расседлал меринка, подтолкнул — ступай, ступай. Но тот уперся, копыта в песок вросли.

— Бельчик, Бельчик, не до игры тебе, каждая косточка небось стонет. Уж я помогу…

На мелководье Осип ладонями поплескал на круп коня, спину, шею, омыл храп — и все, видать, без пользы, Мальчик стоял такой, как и был, понурый.

Пошагали дальше, держа направление на Песчанку. Набрели на городское кладбище. Утомленный Осип присел у надгробья какого-то купца второй гильдии: фамилия полустерлась, и разобрать можно было только ее окончание — на «их», видать, сибирское: Гладких, Буйных, Крутых или еще как. «Так вот и моя фамилия сотрется, и никто ничего про меня не узнает».

Осип разнуздал Мальчика: кругом разнотравье, ешь — не хочу. В другое время его бегунец, как солдат, готовый всегда подхарчиться впрок, рвал бы сочную траву, жевал да пережевывал крепкими зубами. А сейчас и травинки не сорвал. Худо дело, совсем худо!

«Сортиры чистить»… Разве труд его пугал? Мало ли назьму перекидал на хуторе у богатого казака Баньщикова, где три года спасался от голодной смерти! И другой черной работы переделал без счета. Эка невидаль — сортиры! Тяжело позор перенести.

Цирк бесславия не прощает. Выступи он теперь — закричат из партера и с галерки: «Сортирщик! Сортирщик! Вот он — золотарь. Позор Юлиусу!» Да этих криков и не будет, просто главный пайщик не выпустит на манеж артиста, которого заведомо зашикают и освищут.

Леля пропала, она не вернется к опозоренному. В цирке полный крах. В полку непрощаемая обида: осрамил перед новым начальником. Конец всему… Осип расстегнул подседельную суму и решительно вынул пистолет, завернутый в чистую тряпицу. Он любил всякое оружие, но этот складненький, блестящий никелем бельгийский браунинг, добытый в бою, был его особой утехой и радостью. Сталь холодила руку, еще холодней был черный зрачок дула…