Два часа ночи. Шаги. Разговор.
Женский голос: Also gute Nacht, Herr Leutnant… Auf Wiedersehen!..
Стук захлопывающейся двери. Тишина. Два окна гаснут. Крайнее, майорово окно продолжает светиться.
Пишвейц лежит в караулке. Не может уснуть. Ворочается с боку на бок. Думает.
Время течет медленно.
Три часа утра.
Пишвейц тяжело вздыхает и встает со своего соломенного тюфяка.
Босой, в рубашке и подштанниках останавливается у дверей караулки. Смотрит на освещенное окно майора.
Босой, в подштанниках садится на порог. Чешет пятку.
«Хоть бы господь бог его надоумил… Надо положить самые большие плашки наискосок друг к другу, квадратик с краю. Палочку заместо хвоста… Тогда мы оба заснули бы уж наконец…»
Сны пленного солдата
Что же вам, родные мои, рассказать? Нелегкое это дело…
Лучше отстали бы вы от меня, не любопытничали. Так‑то вот, матушка. Маня, налей хотя бы рому, а ты, зятек, угости папироской.
Вчера я вам уже говорил — прострелили мне ногу, и остался я лежать в кустах. Под вечер пришли сербы, стали тыкать в меня прикладами: «Шваба!.. Шваба!»
Подняли меня эти парни и все приговаривают: «Не бойся, не бойся!». Подойдет детина — гора горой, крикнет: «Не бойся!» — шасть лапой в карман, вытащит часы — и ходу! Подойдет другой: «Не бойся!». Хватает меня за ногу — я тут, ясное дело, бряк навзничь, а он стащит казенные обутки — и ходу!
Потом нас погнали куда‑то: «Хайда-хайда-айдь, айдь!»
Я шел босой, нога болит, все отставал — не мог за ними поспеть.
В одной деревне — разве тут упомнишь в какой — дали мне печеной тыквы с ракией и снова: «Айдь, айдь, шваба!».