И снова грузовик качается из стороны в сторону и подпрыгивает то влево, то вправо, потому что водитель тормозит резко, но слишком поздно, когда колеса наезжают на эти насыпи. Дикий вскрик жестокого удовольствия, вырывающийся у водителя, и его возглас «вот тебе, Фриц!» заставляют всех приподняться и посмотреть назад на перекресток дорог.

Там лежит нечто, что они только что переехали и что еще совсем недавно было двумя немецкими солдатами. Гусеницы и колеса бесчисленных транспортных колонн раскатали смерзшиеся на морозе тела, туловища и раскинутые руки и ноги до длины, в три-четыре раза превышающей нормальные размеры. Голова одного из них с лицом, глядящим вверх, представляет собой огромную, овальную, разглаженную колесами шайбу, на которой еще различимы уши, раздавленный нос, рот и остекленевшие глаза, — все это превратилось в страшную маску, не забываемую для того, кто взглянет на нее.

Пленные снова натягивают одеяла на головы, вновь заползают в самих себя и еще теснее прижимаются друг к другу. Охваченные ужасом, они думают о том, что эти гротескные, раскатанные, смерзшиеся гигантские пироги из человеческого теста, совсем недавно были людьми из плоти и крови, живыми людьми, как и они сами, которые дышали, жили, любили, и их сопровождала судьба из надежд и разочарований, и у них были матери, отцы, жены и дети, которые тревожились за них и ждали их возвращения.

Над холмами в Городище еще пылает половина гигантского, кровавого солнечного диска.

«Там, за этими холмами, должен быть конец света, который я, мальчишкой, всегда предполагал за оградой нашего дома в Хитцинге, — думает Виссе. — Стоя на верхушке одного из этих холмов, вблизи от крутого, обрывающегося в бездну конца нашей планеты, можно заглянуть в космос и там, совсем близко, во всем его страшном величии, увидеть пылающее закатное солнце».

Приближаясь к холму, грузовик вдруг резко сворачивает влево — в Городище.