— Стой! — орет часовой, и пленные мгновенно останавливаются.

«Что ж, теперь пули веером вонзятся в мою спину и швырнут лицом на землю?» — Виссе готов к этому, и ему это даже не кажется уже таким страшным. Он чувствует себя легким, словно парящим в воздухе. Он тихо молится. Бог так близко! Мысль о доме и о двухстах тысячах убитых: «Камрады, я иду к вам!»

А Иван просто скрутил самокрутку и толкает офицеров дальше, к щели, прикрытой зеленым брезентом, скрывающим вход в бункер.

Им приходится ползти в щель на четвереньках.

— Давай, давай! — кричит часовой и подталкивает офицеров в задницу, чтобы двигались побыстрее.

«Мой фюрер, два прусских офицера на четвереньках вползают в дыру и при этом простой большевистский солдат еще дает им хорошего пинка!.. Разве это не отличный пропагандистский кадр, способный поднять моральное состояние войск и проиллюстрировать неудержимое продвижение победоносного германского вермахта и на этом фронте?»

В окопе темнота, земляная сырость и холодный спертый воздух.

Виссе чувствует под собой руки, ноги, тела и, осторожно протягивая вперед руку, попадает прямо в чье-то лицо.

— Идиот, поосторожнее не можешь?

— Черт, моя обмороженная нога, ты коленом в нее уперся! — стонет кто-то.

— О, боже мой, больно! — вскрикивает другой.

Виссе самого толкают, пинают, поносят последними словами. В бункере яблоку негде упасть. Все так забито солдатскими телами, что капитану приходится ползти прямо по ним.

Откуда-то из темного угла раздается чей-то раскатистый, смягчающий, успокаивающе низкий голос.

— Камрады, надо нам еще немного потесниться! Юпп, можешь положить свою больную ногу мне на живот. Подождите, я вам посвечу!

В слабом свете вспыхнувшей спички Виссе видит чудовищную тесноту этого загона.

На земле клубок из тел. Прикрытые материей, в брюках и шинелях, они еще похожи на человеческие тела. А лица?