Через две минуты капитан снова набрасывает одеяло на голову, закрыв рот и нос и оставив только глаза. Он хочет снова видеть все вокруг.

Воспаленными, слезящимися от ледяного ветра глазами он всматривается поверх заднего борта грузовика в белизну стремительно убегающего из-под колес снега.

Там, где они едут по более низкой местности, дорога, ровно укатанная машинами и танками, утыкана снежными сугробами высотою с дом.

Он знает здесь каждый клочок земли — сколько раз вступал он здесь в отчаянную, безнадежную схватку с превосходящими силами противника. Сплошной линии фронта у немцев больше не существовало. Находясь уже в безвыходном положении, теряя последний шанс вырваться из губительного окружения, преданное своим высшим руководством, немецкое командование в Сталинграде отклонило предложение русских о капитуляции и обрекло остатки армии на гибель.

Окопавшись в какой-нибудь балке, часто даже без противотанкового орудия перед мощным напором танков, они были ими погребены…

Сражаясь за каждую глинобитную избу, за каждый клочок улицы, иногда лишь горстка солдат против сотен русских, цепляясь за каждую высотку, имея иногда лишь пару полуразбитых орудий, отбиваясь до последней гранаты, они оказались сметенными стеной огня — так воевали и погибали немецкие солдаты под Сталинградом.

Это больше походило на бойню, и русские уже тоже устали убивать. У них был приказ не вступать, по возможности, в бой, пробиваться между опорными пунктами. Но немецкий солдат не хотел попадать в плен. Ему был дан бессмысленный приказ сражаться в этой безумной войне до последнего.

На место погибших вставали, шатаясь, истощенные, обессилевшие, полумертвые от голода люди, те, кто еще мог носить оружие. Они вновь овладевали опорными пунктами, держали оборону, пока их не уничтожали: они снова и снова бросались в атаку на врага, отчаянно вгрызались в степь, снова и снова атаковали русских, задерживали их продвижение, оттягивали неизбежный конец и погибали, когда кончался последний патрон, который они нередко пускали в себя.