— Нет, с вами невозможно разумно разговаривать, — махнул рукой пожилой.

— Да, невозможно, потому что вы считаете разумным то, что я разумным не считаю.

— Ладно, не будем пререкаться. Посылайте телеграмму, но учтите: я тоже пошлю, и еще неизвестно, к кому прислушаются. Вы добьетесь, что картину закроют!

Он повернулся и выскочил из лоджии, а режиссер, тяжело дыша от волнения и жары, начал шарить в карманах джинсов.

— Черт побери, — бормотал он. — Черт-те что делается, какой-то бардак, сплошной бардак… Светлана!

В лоджию вышла худая высокая женщина с коротко остриженными, выбеленными волосами. Она была тоже в джинсах, но без ремня.

— Да, Сергей Константинович? — произнесла она неожиданно спокойно, даже флегматично, будто все происходившее в лоджии ее совершенно не касалось.

— Возьмите блокнот и запишите текст телеграммы.

Светлана послушно повернулась к двери.

— Подождите! Дайте мне сигарету.

— Сигареты кончились, Сергей Константинович.

— Ну купите в буфете!

— Если вы дадите мне деньги…

— Вы прекрасно знаете, Светлана, что денег у меня нет.

— У меня тоже.

— Одолжите у кого-нибудь! Господи, сколько можно говорить о такой чепухе!

— Это не чепуха. Вся группа сидит без денег. Завтра обещали зарплату, но вы опять поссорились с директором, и я не уверена…

— Ну, поступаться принципом за чечевичную похлебку я не собираюсь!

Он отвернулся в волнении и увидел Лаврентьева.

— Послушайте, — сказал режиссер, обращаясь к нему, как к старому знакомому, — у вас не найдется сигареты?

— Я не курю.

— Жаль, чертовски жаль. — Режиссер задумался на минуту. — Послушайте, а вы не уезжаете завтра?

— Нет.

— Отлично. Тогда вы, может быть, одолжите мне на сигареты?

— Пожалуйста, — ответил Лаврентьев, немного удивленный такой неожиданной формой контакта.