— Что тут происходит? — многозначительно спросил Тоггард, вылезая из машины и огибая ее, чтобы открыть дверцу командиру.

Черты его лица были весьма правильными, отточенными, без единого изъяна, и поэтому казалось, что он не то чтобы некрасив, но неинтересен внешне; как говорила Роза, без изюминки.

Открыв дверцу и встав за ней, Поппер посмотрел поверх машины, предупреждая взглядом своего приятеля подполковника Бродзена, остававшегося сегодня за главного, что он кое-чем встревожен.

— Ну, ну, ну, — нетерпеливо поторопил штандартенфюрер, — вам был задан вопрос.

— Никаких происшествий, штандартенфюрер, — ответил Бродзен, — все спокойно. Звонили из управления снабжения. Машина с провиантом будет не завтра, а в среду. Вот — все.

— Где-то стреляли. Никаких происшествий?! Стре-ля-ли, — произнес он по слогам, — Я — слышал. А вы — нет?

— О! Господин штандартенфюрер! Обычный выстрел в воздух. Заключенные расшумелись. Снова лезли на ограждение. Обычный выстрел.

— Значит, все-таки у нас.

Полковник Поппер никогда не был на фронте. Его прислали из тылового госпиталя, куда он попал после обстрела Мюнхена американцами. До этого счастливого дня он был куратором детских исправительных заведений Германии.

Он контролировал каждый выстрел в округе, хотя нельзя было сказать, что он огорчался, если кто-нибудь из заключенных погибал. Просто сам выстрел из оружия вызывал в нем шоковое состояние, преклонение перед человеческой мыслью, создавшей столь страшное неодушевленное орудие, отбирающее жизнь. О, это было для него непостижимым — человеческие жизни были в его ведении, и он мог распоряжаться ими, как хотел. Он мог конструировать их, забавляться с ними, как кот с полуживой мышкой, он мог принять решение относительно прекращения той или иной жизни. Эта людская податливая глина была в его руках и он мял ее, как хотел, то сжимая, то размазывая по земле.