Зажав губами окурок и задумчиво глядя на мешочки с патронами, раскачивавшимися словно маятники больших часов, Мигель сидел, обеими руками держась за скамейку. Ненад и Жильбер теперь стояли, прислонившись к кабине, и глядели вперед, Зоран и Фрэнк пересели на пол, к ящику с красной звездой. Какое-то время Зоран придерживал его руками — ящик трясло и подбрасывало, — а затем бережно поднял и положил на колени, проворчав: «Саша словно ополоумел, еще сломаем шеи…» Из-за рева мотора и хлопанья брезента никто, кроме Фрэнка, не слышал его слов. Да и тот с отсутствующим видом лишь кивнул, не отводя глаз от голубой выси, в которую всматривался с той самой минуты, как выехали на равнину. Даже когда зашелся мучительным кашлем, глаза его оставались прикованными к чему-то невидимому в вышине. Зоран придвинулся к нему, не выпуская из рук ящика.

— А тебя все вверх тянет, да? — сказал он, мешая польские и русские слова.

Фрэнк чуть заметно улыбнулся, но сильный приступ кашля заставил его опустить голову. Зоран дождался, пока кашель утих, помолчал, глядя в посиневшее лицо друга, и заговорил спокойным голосом:

— Зря ты, Фрэнк, не идешь к своим… Доверь уж нам гнаться за этой скотиной… Вот остался бы ты в том городишке, и мы бы знали, где ты. Слышишь, что я тебе говорю? — Заметив, что американец снова уставился на небо, чуть толкнул его локтем и продолжал: — Если мы Крауса случаем поймаем, неужели, думаешь, без тебя прикончим? Притащили бы его сюда, Фрэнк… Он бы у меня не вывернулся, как тот… Все бы нам выложил и шифры разобъяснил, а мне бы так еще рассказал, что вытворял с моим братом… Изошел бы соплями, мать его поганую… — Голос Зорана становился все тише. Он говорил, уже не глядя на Фрэнка и не замечая, что перешел на родной язык и разговаривает сам с собой. — Может, и его кожа пошла на безделушки для какой-нибудь немецкой курвы… Эх, Милан, брат ты мой родной, горе ты мое, если б не эти твои голые кости, может, мне бы легче было… а так все страсти мерещатся…