Через какое-то мгновение он почувствовал, как Анджело крепко сжал его правую руку выше локтя. Дернувшись, словно во сне, смущенно сказал: — Не беспокойся, я не сплю… Давай-ка зажги нам по одной. — Пока Анджело прикуривал сигареты, он распрямил спину, опираясь руками на руль. — Эй, мой Анджело, если бы ты знал, как далеко отсюда Россия… Знаю, и ты, как Мигель, можешь мне сказать: «Доберешься, Саша… Теперь нам под силу одолеть куда большие расстояния…» Всем говорит, а сам… Эх, Мигель, Мигель… Для него сейчас и свобода и несвобода… А какая, к черту, свобода, если он не может вернуться в свою Испанию? И не вернется, пока там Франко у власти… Вот ему тяжелее всех, а он этого не показывает… Душа его окаменела… — Анджело протянул зажженную сигарету, и Саша, сделав несколько затяжек, продолжал: — И тебе я хотел кое-что сказать… Больно уж ты, дорогой мой, зажал свою душу, словно и не радуешься, что через несколько дней окажешься в своем Риме… Сказал бы ты мне, да как скажешь… Скажи что-нибудь, брат, руками, скажи взглядом, я тебя пойму… И все-таки тебе не тяжелее других… Ты знаешь… Знаешь, что тебя в клетке у Крауса языка лишили… А от этого, может быть, есть лекарство… Понимаешь?…

Анджело улыбнулся, стараясь поймать своими грустными глазами взгляд Саши, а затем мимикой объяснил, что понял его и слушает. Саша удовлетворенно кивнул и языком передвинул сигарету в угол рта.

— Как-то накануне войны один наш совхозный механик, некий Коля Роликов, свалился в большую силосную яму… Нашли его там через два дня. Когда вытащили — совсем другой человек. Поседел парень, побелели и борода, и волосы на голове, слова вымолвить не может… Сказали, онемел от шока… Думали, нет такого лекарства, не стать ему нормальным человеком. Однако бывает же чудо… Отвезли Колю в Москву, взяли его там под наблюдение наши лучшие врачи.