А семеро как будто знали его мысли, как будто влезли ему в душу и вместе с ним разглядывают эти картины.
Солнце поднималось из-за снежных вершин Альп, и его розовый отсвет разливался по влажным плиткам. От солнца мертвенно бледные лица семерых казались окрашенными живым румянцем, а глаза наполнились лучистым блеском. Только лицо Брухнера оставалось бледным, перекошенным и неподвижным, словно солнечный свет открыл ему самый ужасный облик смерти. Он все еще смотрел куда-то поверх голов сидящих за столом.
Жильбер загасил окурок и, обменявшись взглядами с товарищами, достал из наружного кармана своей куртки ампулу с цианистым калием.
— Видишь это, Брухнер? — сказал он тихим усталым голосом по-немецки с сильным французским акцентом. Не отводя взгляда от лица Брухнера, он положил ампулу на стол перед собой, рядом с автоматом. — Мы отдадим это тебе, если договоримся…
Брухнер молчал. Казалось, он не слышал Жильбера. Покачиваясь на онемевших ногах, он не переставал вглядываться куда-то в вышину.
— Свинья проклятая! — громыхнул Саша, потянулся к автомату и вскочил со стула.
Ненад молча придержал его за локоть. И цепко держал до тех пор, пока тот не опустился на стул и не отложил оружие.
— Сукин сын… Я бы его живым в крематорий… — проворчал Саша по-русски и сердито оттолкнул руку Ненада. — Я бы ему эту отраву нипочем не дал!
Остальные молча дожидались, пока Саша успокоится. Брухнер испуганно дернулся и чуть отшатнулся под натиском Сашиной ярости. Расширившимися зрачками смотрел на них. Так, глядя друг на друга — они на него, а он на них, — молчали до тех пор, пока не заговорил Жильбер. Заметив, что в поле зрения Брухнера ампула не попадает, он, отодвинув ее от автомата, сказал: