Около семи звонят из центральной телефонной станции. Беру трубку. Говорят, что, учитывая изменившуюся ситуацию, считают необходимым обратить наше внимание на то, что вчера в 6 часов вечера депутат Беран звонил не из своего дома в Берхтесгаден. Содержание разговора, к сожалению, неизвестно.

Приложение должно отражать определенную точку зрения, а я еще не знаю, что все-таки происходит. Думаю, надо поднять рабочих заводов.

Клема считает, что пока рано. Еще нет полного единства. Изменение границ должен одобрить парламент. Сейчас основной лозунг: «Внимание! Пусть немедленно соберется парламент!»

9 часов 10 минут. Еще не закончен набор последней полосы. Меня вызывают из типографии наверх, в редакцию. Звонит Милена:

— Пять минут назад правительство приняло решение о капитуляции.

— Это невозможно. Пять минут назад я говорил со Швермой. Он в парламенте. Там все наши депутаты. Бехине заверил их, что вчерашняя точка зрения не изменилась. Но якобы надо маневрировать.

Милена:

— Говорю тебе почти официально.

— Откуда узнала?

— От окружения президента.

— А конкретнее?

— Пани Гана.

Звоню в парламент. У телефона Гонза:

— Ты с ума сошел? Это исключено. Какой у тебя источник информации?

— Пани Гана.

— Сумасшедший!

Без пятнадцати десять. Звонит Гонза:

— Все правда. Капитулировали.

Первое ощущение — страшная горечь. Хочется что-нибудь разбить, а руки как парализованные. Это длилось какую-то долю секунды, но я не хотел бы еще раз такое пережить. Это как смерть. В эту долю секунды я представил деморализованную Европу, углубляющуюся Пропасть между Европой и Америкой и почувствовал страх, который может убить.