Для того чтобы не мешать изредка проезжающим по серпантину машинам, спецгруппа выбрала место, где дорога пошире, БМП поставили у обочины. До обеда не проехало ни одного автомобиля. Все сидят в бэхе

– Здогово, мужики! – сильно картавя, поприветствовал Владислав милиционеров.

– Салям, Вахид, как дела?

– Тоска, епти… – Влад протиснулся в битком набитую машину. – Какие новости, мужики?

– По телику минус три обещают. Когда эта зима кончится?

– Вам виднее… А еще что нового?

– В Назрани стреляют.

– А где ж не стгеляют…

Пока ничего не происходит, можно посидеть в тишине, от нечего делать подумать о жизни. Хизир сидит на ступеньке крыльца едва ли не единственного в этом районе чудом «уцелевшего», полуразрушенного дома на окраине города. Забора давно уже нет – это крайний дом, метрах в пятистах дальше проходит дорога. Если смотреть со стороны дороги, окраина города представляет собой бесконечную полосу какого‑то хлама, состоящего из нагромождений переломанного кирпича, блоков, покореженных железобетонных конструкций. Куски сломанной горелой мебели, штукатурки и цемента – все напоминает о том, что эти завалы были когда‑то жилыми домами. Будто с гигантской стройки навезли огромные кучи строительного мусора. Но если через эти навороты пройти немного дальше или просто взобраться повыше на какую‑нибудь кучу, то откроется вид и на сам город, где мрачно зияют пустыми, просвечивающими насквозь оконными проемами многоэтажные скелеты мертвых домов.

По дороге проехал старенький «Москвич». Сидящие в нем люди никому не интересны и не нужны, тем не менее они все-равно куда‑то спешат. Счастливые люди – в этом хаосе у них есть какие‑то житейские дела. Может, это семья? Машина притормозила перед невидимой отсюда рытвиной, аккуратно объехала, двинулась дальше. Появилась женщина с тяжелой матерчатой сумкой в одной руке, за другую уцепилась маленькая девочка, наверное, дочь. У Хизира тоскливо сжалось сердце – вспомнил свою семью…