Мама смело пошла к женщинам, которые о чем-то просили часового. Подалась всем телом вперед, собираясь перешагнуть ложбинку, и замерла… Между ложбинкой и воронкой от бомбы в густой траве лежала мертвая женщина в шелковых чулках. В откинутой руке она зажимала ручку зеленого, такого же, как у Светки, горшка.

– Не бойся, – подтолкнул сзади старик маму, – это неубитая, это разбомбленная. Здесь их много валяется. А солдат в своих стрелять не станет, он только пужает.

Мама оттолкнула его руку, обошла мертвую далеко стороной, мне махнула рукой, чтоб я шел домой, но я спрятался за куст.

– Отойдите! Стрелять буду, – безнадежным голосом кричал часовой.

– Стреляй! – сказала мама и пошла к вагону с консервами. Бабы двинулись за ней, боязливо галдя. Часовой совсем растерялся, его оттерли от вагона, тогда он забежал сзади и закричал:

– Бери по норме! Десять штук на личность. Кто больше возьмет, стрелять буду.

– А тебе жалко, все одно пропадет, – прохрипел старик, взбираясь по обсыпающейся насыпи.

– А ты куда?

Часовой ткнул его прикладом, и старик съехал назад ни с чем.

– Ты чего толкаешь? – закричал Колька.

– Не подходи, – решительно предупредил его часовой.

И тут он увидел Феню-дурочку. Она положила на траву рядом с мертвой женщиной все собранные бланки и сосредоточенно, счастливо улыбаясь, стаскивала с мертвой чулки.

– Эй! Ты что делаешь? – крикнул часовой.

Феня успела уже снять один чулок, она торопливо натягивала его на свою ногу.

– Эй! Отойди сейчас же!

Но Феня не послушалась, она ухватилась за второй.

– Брось! – срывая голос, крикнул часовой.

Феня не бросила, она пригнулась и потащила женщину в кусты.

Часовой болезненно наклонился над своей винтовкой и выстрелил. Феня-дурочка опрокинулась, будто кто толкнул ее обеими руками в грудь, бабы, испугавшись выстрела, кинулись врассыпную от вагона с консервами. Я увидел маму, с мешком съезжавшую с насыпи. А Феня лежала и не двигалась. Она была в одном чулке, натянутом только до коленки.