– Ничего нету.

Он взял пустой чугунок из угла, плюнул себе под ноги и ушел в комнату, а мы остались в сенях. Бабушка не уходила и меня держала за руку, думала, может, он что-нибудь вынесет нам. Но он не вынес. Мы повернулись к выходу и одновременно посмотрели на гору тыкв в углу. Столько тыкв, а говорит, ничего нету. Бабушка вдруг наклонилась, когда мы проходили мимо, схватила одну тыкву и спрятала под пальто.

Мы быстро, быстро засеменили подальше от этого дома и, чтобы не идти через все село, свернули между домами в поле и побежали.

– Скорей, скорей! – задыхалась бабушка.

Но мы не могли скорей, потому что проваливались в глубокий снег. Бабушка несла тыкву. Ей было тяжело, над губой выступили капельки пота, но она все пробовала бежать и увязала, снег ее не пускал. Еле-еле выбрались на дорогу.

Мама встретила нас неласково.

– Побирушки! – крикнула она и швырнула куски хлеба и картошку по нарам. Одна картошка упала на пол и куда-то закатилась. Бабушка лазила, лазила в темноте под нарами, но так и не нашла. Она заплакала, забралась на свое место, задернула занавеску и сказала:

– Ну, вот и все, ложусь помирать. Больше не могу.

Я думал: она из-за потерявшейся картошины это сказала, полез, отыскал и положил ей около руки. Но она только погладила меня по голове, а картошку даже не заметила.

Смерть

Я думал, бабушка это сказала нарочно. И мама так думала. Легли спать, а ночью проснулись от шепота. Бабушка шептала молитву. Мама разозлилась, что она спать нам не дает, приподнялась на локте, зло спросила:

– Что ты там шепчешь?

– Отпеваю.

– Кого отпеваешь?

– Себя, жизнь свою, – ровно ответила бабушка и через несколько минут снова тоскливо забормотала.