Мы привязали все три куска к танку и снова забрались внутрь. Обратно ехать было совсем не страшно. В смотровую щель я видел, как бегут по улице деревенские мальчишки и что-то кричат и показывают на нас. Они, наверное, удивлялись, что мы везем на танке дрова. А я был очень горд и, когда мы подъехали к дому Сычихи, нарочно медленно вылезал из башни и потом еще долго стоял на броне и похлопывал рукой пушку, как будто она была моя.

Танкисты собирались распилить и расколоть привезенную из леса сосну, но не успели. Они даже позавтракать как следует не успели. Бабка Сычиха потом жаловалась, что хлеба нарезала, не пожалела, картошку поставила, а есть оказалось некому. Я тоже опомниться не успел, как танки начали выезжать из рощи и из школьного сада. На повороте их заносило, они отбрасывали в сторону тучи снега и с лязгом уносились по дороге. И мой танк тоже загромыхал вместе со всеми. На грохот выбегали женщины из домов, в которых стояли на квартирах танкисты, и молча смотрели вслед и прижимали руками на груди расстегнутые телогрейки.

Танки уносились в ту сторону, откуда по вечерам, когда становилось особенно тихо, доносились глухие выстрелы больших пушек Там был захваченный немцами город, наш город, там была линия фронта. К танкам в деревне все уже привыкли и, когда последний скрылся из вида и наступила тишина, все почувствовали себя сиротливо. Никто не догадался, что началось наступление. Мы все ждали этого дня, а когда он пришел, никто его даже не заметил.

Чашка

Несколько дней в деревне не было ни одного солдата, и не у кого было спросить, где немцы. Иногда в небе раздавался тревожный гул самолета, и потом в поле можно было найти листок, на котором серыми буквами было написано: «ПРОПУСК».