Когда мы обнаружили, что те, кого мы презрительно считали всего лишь крестьянами-партизанами, на самом деле являются смертельно опасным, непреклонным противником, наша прежняя уверенность пошатнулась. Не укрепляли её и списки потерь, которые с каждой неделей становились всё длиннее, а военных успехов в оправдание пролитой крови не было. К осени наша увлекательная экспедиция превратилась в изнурительную войну на истощение, конца которой не предвиделось, а мы на ней сражались лишь за собственное выживание, и ни за что иное.

О такой войне писать непросто. Не один раз ловил я себя на мысли о том, что лучше бы я был ветераном обычной войны и описывал грандиозные военные кампании и исторические сражения, а не засады с перестрелками, монотонно повторяющиеся изо дня в день. Однако Нормандий и Геттисбергов на нашу долю не выпало, не было там эпических схваток, решавших судьбы армий и народов. Та война состояла в основном из томительных недель терпеливого ожидания каких-нибудь событий. Время от времени, с непредсказуемой периодичностью, мы отправлялись на ожесточённую охоту на людей среди джунглей и болот, где не было покоя от снайперов, и где мины-ловушки выкашивали нас одного за другим.

Иногда эта скука развеивалась какой-нибудь масштабной операцией «поиск и уничтожение», однако приятное возбуждение от полёта на головном вертолёте в район десантирования обычно сменялось всё той же ходьбой по грязи, липнувшей к ботинкам, под жарким солнцем, раскалявшим каски, а невидимый враг всё так же стрелял по нам из далёких зарослей. Одна радость — в редких случаях вьетконговцы решались вступать в обычные бои, и тогда это была не просто радость, но маниакальный восторг от вступления в бой. Напряжение, копившееся неделями, изливалось наружу за несколько минут оргазмического зверства, и бойцы изрыгали вопли с ругательствами на фоне разрывов гранат и торопливого треска очередей из автоматических винтовок.