Порою это товарищество, единственное хорошее явление, наблюдавшееся на той войне, становилось причиной самых безобразных преступлений — когда свершалось возмездие за убитых друзей. Некоторые из бойцов оказывались неспособными выдержать напряжение войны с партизанами: необходимость быть в постоянной готовности открыть огонь, ощущение того, что противник повсюду, невозможность отличить гражданских лиц от комбатантов создавали такие нагрузки на психику, что люди доходили до состояния, когда мельчайший повод мог заставить их взорваться со слепой сокрушительной силой миномётной мины.

Другие становились беспощадными из-за всеподавляющей жажды выжить. Инстинкт самосохранения, самый главный и тираничный изо всех инстинктов, способен превратить человека в труса, или же, что во Вьетнаме происходило чаще, в существо, без колебаний и угрызений совести уничтожающее всё, что несёт даже потенциальную угрозу его жизни. Один сержант из моего взвода, в обычных условиях приятный молодой человек, сказал мне однажды: «Лейтенант, у меня дома жена и двое детей, и я хочу их снова увидеть, и мне наплевать, кого придётся для этого убить и сколько».

Стратегия войны на истощение, введённая генералом Уэстморлендом, также серьёзно повлияла на наше поведение. Наша задача состояла не в том, чтобы овладевать местностью или захватывать позиции, а в том, чтобы просто-напросто убивать: убивать коммунистов, и убивать их как можно больше. И складывать в штабеля как пиломатериалы. Большой счёт убитых — значит, победили, низкое соотношение убитых — проиграли, война сводилась к арифметике. На командиров подразделений давили изо всех сил — надо было выдавать на-гора трупы, а те, в свою очередь, доводили эти требования до своих бойцов. Это приводило к практике зачёта гражданских лиц как вьетконговцев. «Любой мёртвый вьетнамец — вьетконговец» — в районе боевых действий это было правилом. Неудивительно поэтому, что некоторые бойцы начинали с пренебрежением относиться к человеческой жизни, и были всегда готовы убивать.