— Жалко, Жуков не пришел, — сказал Марков.

— Ты что? — сказал Денисов. — Жукова я под Оршей хоронил.

— Да ты что? — сказал Марков. — Я после войны из Венгрии в Москву его провожал.

— А переправу через Неман помнишь?

— Нет.

— А Гольдап?

— Нет.

— А Ирку Михееву?

— А как же, я с ней...

— А Веру Семенову?

— А как же, я с ней...

— А я с Танькой Петровой...

— Где? — Молчание.

— В Любавичах? В Сувалках? В Левенберге?

Помнили имена женщин, которых любили, друзей, которых хоронили, но абсолютно смешалось в памяти, с кем, когда, где, и то, что рассказывали другие, с тем, что пережили сами. И о каждом событии у каждого была своя версия, исключающая все прочие. А я уже думал о мемуарах, но подтверждения того, в чем сомневался, да и просто понимания не находил. То, что их веселило, — меня повергало в уныние.

Два ангела с цитатами из книг. На горизонте города и горы. Смотрели вопросительно на них с крестов вероотступники и воры. Речь шла о муках смертных, о слезах, О наших покаяниях и стонах, Но было что-то детское в глазах, В туниках их и голубых хитонах. Луч солнца через щель проник в окно, И тень от них на мне остановилась. Казалось мне, что тайно и чудно Она с моей рукой соединилась. О близости и муках в тесноте, Два с половиной метра, как в пенале. Потом вагоны, шпалы, звезды, дали, Под Оршей бег в кромешной темноте, И каски, и кресты на высоте. Но я уже забыл, как мы бежали.