Не всем понравился приказ Военного совета. Курили, обсуждали.
– А они что у нас творили! Людей заживо жгли, детей брали за ногу и об стенку! Будь моя воля, я бы им, сволочам, показал!
– Ну, насчет населения, оно, может, и верно…
– А по мне все они фашисты. Их надо так проучить, чтобы навсегда отбило охоту воевать с русскими!
– Интересно, какую казнь придумают этому Гитлеру? Неужели просто расстреляют или повесят?
– Его еще поймать надо. Он, гад, смоется и спрячется где-нибудь.
– Никуда он не денется.
– Хлопцы, кому коня надо подковать, не теряй время, – это эскадронный коваль Маштаков.
– Кончай перекур!
Подковали коней, шипы заменили на подковах, почистили амуницию, оружие, потом малость поспали. А после обеда снова команда: «Хомутай, запрягай, по коням!»
Проехали через Алленштейн, уже занятый нашими, без жителей, и выжигаемый зловещим пожаром войны. Это был первый европейский, или, вернее, первый немецкий город в моей жизни. Алленштейн не был похож на те города, которые я видел раньше, на Ленинград, к примеру, или Белосток. Это был многоэтажный темный город с угрюмо-серыми, как бы сплошными домами и узкими, выложенными брусчаткой мостовыми. Дома были как скалы, вернее, они казались вырубленными из темных тяжелых скал не столько для жилья, сколько для украшения города (башенки, карнизы, балконы, колонны, фигурки, звериные морды). Теперь в этих каменных ущельях, по которым гулял чадный ветер, неся клубы дыма и хлопья сажи, было тесно лошадям, людям, машинам, тесно и жарко. Потому что многие дома горели, языки пламени высовывались из окон, круто загибались вверх и метались по стене, будто пытаясь улететь вслед за черным дымом. Оконные проемы сквозили огнем, как печные устья, а окна негоревших домов были темны, глухи и безлюдны.