Мы спешили к берегам малоизвестной речки Мышкова, чтобы поставить заслон гитлеровцам, наступавшим со стороны Котельниково. Без преувеличения можно сказать, что этот марш гвардейцев был первым боевым подвигом.

...Шли по балкам и низинам, заметенным сугробами по грудь. Жгучий мороз да степной ветер дубили лица до черноты. На ходу терли стынущие носы и щеки рашпильным сукном рукавиц.

И вдруг мороз сменился слякотью оттепелей. Промокшие валенки к вечеру насквозь промерзали, деревенели. Многие обмораживались.

Пехоту обгоняли танки, щедро расплескивая гусеницами серую крахмалистую кашицу. Чумазые, как черти, танкисты, по пояс высунувшись из люков-колодцев, подначивали нас:

— Пятки подбери, мотошомпольная!

На многих машинах четко обозначалась надпись: «Латвияс стрелниекс» — «Латышский стрелок».

Тягачи тащили на прицепе гаубицы, виляющие «соро-капятки». Натужно выли перегретыми моторами грузовики с боеприпасами, то и дело буксуя. И тогда бойцы взвалили на спины тяжелые, как могильные плиты, снарядные ящики...

Тылы еле-еле поспевали за передовыми частями.

Положение ухудшилось еще и тем, что шли мы по местности, только что оставленной противником. Отступая, немцы дотла сожгли населенные пункты, все разграбили, разрушили. Лишь закопченные печные трубы торчали над пожарищами, как надгробья, с гиком носилось потревоженное воронье. Обгоревшие бревна еще продолжали куриться синеватым дымом, разнося вокруг кислый запах угарного газа. От редких садов остались только щербатые пни, среди них — белые, как мел, скелеты лошадей. Всюду валялись коробки от мин, неразорвавшиеся фугасы, обрывки танковых гусениц, седла из эрзац-кожи... В уцелевших домах без крыш, окон и дверей — кучи пустых консервных банок, бутылки из-под шнапса, открытки с видами Дрездена, Берлина...