– Гиршман, вот тебе и кашевар.

Старшина Гиршман окинул взглядом рядового Зыбина и тут же выразил недоверие:

– Кто, товарищ старший лейтенант? – Гиршман вскинул густые брови. – И этот человек, как вы говорите, будет готовить нам кушать? С такими руками? Да он не мыл их со времен исхода из Египта!

– Мы, костромские, по Египтам не шлялись, – с усмешкой отгрызнулся Зыбин.

Слушая перепалку уязвленного старшины и пожилого бойца из костромских, Воронцов понял, что цену себе тот знает и что в кашевары такой, пожалуй, годится как никто другой из всей роты.

– Ничего, Гиршман, руки он отмоет. Принимай под свою команду. Обеспечь всем необходимым. В первую очередь выдай кусок мыла и чистое полотенце. Спрошу с обоих.

– Ему еще мыло и чистое полотенце! – застонал Гиршман, вскидывая над головой руки.

И вот теперь они ждали обоих, и Зыбина с его запропастившейся кухней, и старшину Гиршмана. Старые петухи подружились.

Лейтенант Петров и младший лейтенант Одинцов пришли одновременно.

В первом взводе двое убитых, четверо раненых. В третьем трое убитых и столько же раненых.

– Одинцов, почему не стреляли ваши бронебойки? В чем дело? Не стрелял только ваш взвод.

Младший лейтенант Одинцов нахмурился и сказал:

– Так вон они, мои бронебойщики. В яме лежат. Все трое. Можете проверить. Самоходка… Они стреляли до последнего.

Так вот по ком била самоходка, только теперь понял Воронцов, и ему на мгновение стало неловко за свой поспешный выговор командиру третьего взвода. Сколько потерь… Сколько потерь…

– И Мансур?

– Нет, сержант Зиянбаев жив. Контужен. Лежит в землянке. В санчасть идти не согласился.

Когда танки и пехота уже вышли на рубеж атаки, из ельника, пряча в ветвистой балке свое приземистое горбатое тело, появилась самоходка. Двигалась она осторожно. Вперед не совалась. Маневрировала почти на одном месте, оставаясь за порядками атакующих. Именно от ее прицельного огня досталось артдивизиону.