“Если бы сейчас меня отпустили, я успел бы еще на вечерний поезд. И тогда в половине седьмого оказался бы в Париже”.

С видимой неохотой покидали свои наблюдательные посты белокурые немки в форме. Окна с грохотом закрывались. В комендатуре зажгли свет; хмурый темный фасад, похожий на рассерженное лицо гиганта, на миг засветился яркими главами окон, но их сейчас же задернули маскировочными шторами. К ночи подморозило. Немцы включили прожектор, установленный на машине посреди улицы, и его слепящий луч, подобно яркой сатанинской метле, начал сметать в кучу задержанных при облаве.

Франсуа Бурдийа вздрогнул, тступил от дерева, у которого стоял, и наклонился над своим саквояжем.

— Эй, ты! А ну руки за голову и не дергайся!

Перед ним стоял молоденьким полицай с автоматом наготове. На вид ему не было и двадцати лет.

— Я только хотел взять кашне. Мне холодно…

Полицейский толкнул ею дулом автомата. Черный зловещей глазок уставился в плечо Франсуа. Тот хмуро поднялся.

— Но… Я просто хотел.

— Заткни глотку! — рявкнул полицейский, злобно ощерясь. — Руки! Мигом!

— Вы не могли бы немного повежливей?

— Что-о? Господин (он выговорил “госпо-о-один”) недоволен? А не хочет ли господин ногой под зад?

Перекошенным ртом он цедил слова. Глумливым тон должен был доказать превосходство, дарованное ему властью и временем Угрожай человеку, который был вдвое старше и годился ему в отцы, он как бы утверждал свои вооруженный авторитет. Парня распирало от собственной значимости. Оружие в руках и право применять его возбуждали и пьянили.

Франсуа Бурдийа больше не пререкался.