— Минутку! Сейчас открою, я совсем раздета. Фу, как жарко!..

И, подождав, пока Женя спрячется под койку, разматывала завязку на дверном крючке.

Одно время к Вере зачастил с подозрительными визитами переводчик Отто Геллер из комендатуры, как бы между прочим выпытывал, где Женя, интересовался строением Вериных ушей и то предлагал помочь скрывшейся Жене, то сулил мешок муки за ее выдачу.

Как-то поздно вечером Геллер, сидя на Вериной кровати, уронил свой серебряный портсигар с дворянским гербом. Он уже нагнулся было, чтобы поднять его. Женя лежала ни жива ни мертва. Портсигар подхватила с пола Вера, подала фашисту.

— Скажите, Отто Августович! А что это за герб на портсигаре? Неужто ваш?

— А как же! — важно ответил Геллер, изрядный болтун. — Мой фамильный герб. Моему истинно немецкому роду русский царь пожаловал потомственное дворянство. Евреи и комиссары у меня все в России отняли — за то и ненавижу их. Мы состояли в родстве с Бенкендорфом. Слышали, разумеется, эту фамилию?

— В школе проходили! — ответила Вера.

В другой раз, когда зашел Геллер, Женя кашлянула под кроватью, и тогда Вера тоже стала громко кашлять и греметь ведрами…

— Ой, Анечка! Верочка! — плача, жаловалась Женя после ухода Геллера. — Ей-богу, за эти полгода, что вы прячете меня, я постарела на сто лет.

Несколько раз Геллер забирал Веру и Аню в комендатуру, запугивал, топал ногами, кричал, требуя выдачи Жени: «Она знала немецкий язык, она шпионила на аэродроме!»

Ночью сон девушек часто прерывался дробным стуком кованых каблуков в коридоре — опять обыск. Аня спешила на выручку к Вере. Однажды подруги спрятали ее в большую кучу мусора в коридоре. Немцы посветили фонариками, копнули мусор раз-другой носком лакированного сапога и пошли дальше…

— Я за себя не боюсь, — сказала Аня Вере после одного повального обыска. — За сестер страшно, за маму с папой. Ведь всем нам будет расстрел, если Женю найдут.