– То-то и видно. А я кончил офицерскую школу, и в этой самой школе нас учили, что нет таких обстоятельств, при которых русский офицер мог бы бросить пушку и бежать.

– Даже не прихватив замка?…

– Не знаю, что мне мешает огреть тебя хорошенько.

– Будьте здоровы, товарищ полковник! – и я хлебнул рома.

– Перемени белье, до нитки ведь вымок. Я позвоню твоим, предупрежу, что ты здесь. Ложись, спи.

Я улегся на диван. Полковник набросил на меня шинель, погасил свет и сам лег в углу на кровати. Мы стояли в селе, из которого немцы убрались так поспешно, что все дома остались целы. Где-то недалеко пропел петух, ему откликнулся другой. У калитки переговаривались часовые.

Полковник долго шарил у себя по карманам, вероятно, ища флакончик с духами. Неужели он уцелел во встрече с «тиграми»?

– Это вы подожгли те четыре танка? – спросил я.

– Не знаю, – ответил он. – Ты когда получил последнее письмо из дому?

– Дня четыре назад. Теперь вам должны дать… Героя. Четыре «тигра» в таких обстоятельствах…

– Что тебе мама пишет? – прервал он меня.

– Ждет, когда война кончится и я вернусь живым и здоровым.

– «Скоро, скоро запоют петухи, скоро будет свет на Святой Руси…» – продекламировал он из темноты. – Помнишь? Эх, не дождусь услышать петухов у нас в деревне, большой это день будет, Саша.

– А вам домашние пишут?

– Да. Скучаю по сестре. У меня только и есть на свете, что она да племянник, он тоже на фронте. Был где-то под Сандомиром, а сейчас – никаких вестей.

– Почему вы не взяли отпуск – с рукой?

– Вторая пока есть…

Уже засыпая, я пробормотал:

– Может, мы и Кларину встретим где-нибудь в Европе…

Наяву я бы, конечно, не позволил себе такого.

– Что ты сказал? – встрепенулся он.

– Я про Кларину, – ответил я и подумал: «Сейчас мне достанется – лезу человеку в душу, он небось уже пожалел, что рассказал мне эту историю».