Зазвонил телефон, стоявший на столике отдельно. Сталин приподнял брови – этот аппарат оживал нечасто. Взял трубку:

– Слушаю.

– Товарищ Сталин, в Наркомате внутренних дел третий день лежит письмо, адресованное вам.

– От кого?

– Исраилов из Чечено-Ингушетии.

– Исраилов? Исраилов… Этот бандит еще на свободе?

– Так точно.

– Мы послали бригаду Кобулова ловить его больше месяца назад. Кобулов не справляется. Что в письме?

– Оно… предельно оскорбительно.

– Поэтому Лаврентий и держит его. Хорошо.

Сталин положил трубку. Нажал кнопку звонка, сказал появившемуся Поскребышеву:

– Пусть привезут письмо Исраилова из Наркомата внутренних дел.

– Слушаюсь. – Поскребышев не уходил. – Товарищ Сталин…

– Что еще?

– Начальник разведуправления настаивает принять его. У него разведданные чрезвычайной важности.

– Если настаивает, пусть войдет.

Поскребышев отступил в сторону, и сразу же из-за его спины появился генерал.

– Что у вас? – Сталин стоял у торца длинного стола для заседаний. Глянул исподлобья, раскуривая трубку.

– Здравия желаю, товарищ Сталин.

– Настойчивость хорошая вещь, когда не перерастает в настырность. Вы уверены, что ваши сведения соответствуют вашей настырности?

– Только что доставлены разведданные чрезвычайной важности. Я не имел права не доложить о них немедленно.

К генералу у Сталина было сложное отношение, в нем Верховный и сам порой не мог разобраться. Непроницаемое, с крутыми скулами лицо начальника разведки казалось смуглой матовой маской, из-под которой упирался в собеседника физически ощутимый, плотный, негнущийся взгляд. Генерал выгодно отличался от бывшего начальника разведуправления Голикова тяжеловесностью многократно проверенного мнения. Этот человек был одним из немногих, с кем Сталин сдерживал себя, ни разу не повысил голоса. С другой стороны, никто не мог припомнить случая, чтобы сам генерал отмяк, отозвался на шутку в редкие минуты расслабленности, которые возникали в этом кабинете. Он невозмутимо пережидал их, являя собою резкий контраст с другими посетителями и не тяготясь этим.