Рожа у седого капитана — феноменально гнусная, а голос — заискивающий, хотя и хриплый. Особенно поразительны в этом субъекте резкие переходы от подобострастия к едва скрываемой ненависти.
— Капитан! — говорит молодой офицер. — Твой взвод — это шайка взяточников и аферистов!
— Но, товарищ старший лейтенант, — возражает ему седой капитан, — я же ничего не могу поделать! По штатному расписанию моему взводу положено состоять из одних сверхсрочников, а на сверхсрочную службу в Конвойных Войсках остаются одни только жулики!
— Работать надо с людьми! Перевоспитывать!
— Легко сказать! Да и кто я здесь? Всего лишь командир взвода!
— А я — командир этой роты! И я требую: усмири своих прохвостов, если не хочешь, чтобы я их всех пересажал!
При этих словах молодого командира — старый капитан прямо-таки аж млеет от восторга.
— А с чего вы взяли, товарищ старший лейтенант, что я не хочу?! Да в старые времена — оно только так и делалось! Это сейчас пораспустились! Новые веяния! Курс на новое мышление!.. Да я бы их всех уже бы давно пересажал, а некоторых бы — так и пострелял бы! И новых бы набрал!
Тобольцев и Мурдасов поднимаются по массивным деревянным ступенькам и входят в здание роты — полутораэтажный длинный и нелепый дом.
— Почему бумажки на полу? — кричит Тобольцев. — Убрать! Немедленно!
Какие-то невидимые солдатские голоса отвечают ему словно бы из небытия:
— Будет сделано, товарищ старший лейтенант! Будет сделано.
Тобольцев бросает деловитый и грозный взгляд направо — в сторону солдатской казармы. И круто сворачивает налево — мимо отдающего честь дневального, солдата в парадной форме и со штык-ножом на ремне, стерегущего тумбочку с телефоном и дверь канцелярии.
3И вот мы в кабинете командира советской конвойной роты.