— Присаживайтесь, обергруппенфюрер.

Гейдрих поклонился и сел в кресло, еще не остывшее после Эйке. Голубые глаза его были непроницаемыми, холодными, светло-серый, тщательно отутюженный мундир слегка пахнул лошадью

Гиммлер снял пенсне, протер линзы, помассировал пальцами переносицу. Оба человека глядели друг на друга через стол, и Гиммлер сдался первым под предлогом возвращения на место пенсне. Надев его, принялся листать бумаги Эйке. И, не поднимая глаз, спросил:

— Скажите, обергруппенфюрер… что было написано на памятнике вашей бабушки?

Гейдрих едва заметно напрягся. Потом засмеялся. Губы его были раскрыты, но холодные голубые глаза сузились и превратились в щелочки.

— В частности, имя, — ответил он. — Ее звали Сара…

Гиммлер взглянул на него.

— Говорят, вы пошли на то, чтобы снять памятник?

— Снять? — Гейдрих вскинул брови. — С какой стати, рейхсфюрер? Он стоит больших денег.

— Вот потому вы вернули его на место… но, как ни странно, без имени Сара.

Наступило молчание.

— Это имя… Сара, — заговорил Гейдрих. — Не появилось ли оно, рейхсфюрер, и на памятнике моей прабабушки?

Гиммлер посмотрел на него. Гейдрих спокойно сидел в кресле, на лице его было выражение живого любопытства, и до Гиммлера постепенно дошло, что этот самый компетентный из его генералов вместе с тем и самый опасный. Он решил пока что оставить этот вопрос.

— Хорошо, Гейдрих. Можете идти. Пока что забудем об этом.

Гейдрих, внутренне торжествующий, бесшумно пошел к двери. У него тоже имелось оружие, но пока что его нельзя было обнажать. Время еще не пришло…

ЗАВТРАК ПОРТЫ

Унтер-офицер Лутц распахнул дверь пинком с такой силой, что у меня мелькнула мысль о землетрясении. Нас каждое утро будил его отвратительный крик.

— Подъем, доблестные лежебоки! А ну, вставайте, и поживее!