Рудат повалился на пулемет, его тошнило. Слыша орудийные залпы с того берега, он мечтал, чтобы снаряды угодили сюда и разорвали его, смели с лица этой проклятой земли. Но стреляли дымовыми шашками, и скоро Сейм затянуло уже ненужной пеленой.

Пёттер поднял Рудата, который все еще корчился в приступах рвоты, и увидел, что парень сжег себе правую щеку - ведь он упал лицом на горячий кожух пулемета. Рудат был совершенно уничтожен. Его миловидное лицо дергалось, зубы стучали как в лихорадке.

– Что с тобой? - спросил Пёттер. - Неужели ты позволишь всякой сволочи куражиться над тобой? [60]

– Это все Цимер. Я ничего не мог поделать. Я пытался. Это Цимер.

– Что Цимер? - не понял Пёттер.

– Это он застрелил девушек.

– Каких девушек?

– Таню и ее сестру. Им надо было на тот берег. Я же не знал, что сюда припрется Цимер. Не знал…

– Конечно, не знал, - успокоил его Пёттер. - Ты сделал все, что мог. Ведь не по своей же воле мы угодили в эту кучу дерьма.

– Мне нужно было ухлопать Цимера, а не стрелять по девушкам! Я сволочь и трус.

– Вот что, парень. Ложись-ка и поспи, - сказал Пёттер. - Войну не мы с тобой затеяли, наше дело смотреть в оба, чтоб не сдохнуть. И все. - Он оттащил пулемет в запасное гнездо и закутал парня в плащ-палатки. В лунном свете дымовая завеса над рекой казалась белой.

Этой ночью обер-лейтенант Вилле благополучно завершил новую главу своей книги. Называлась она «Боль как категория духа». Еще во власти творческого порыва Вилле зачитал ее вслух батальонному лекарю Хуберу, на редкость крупному детине, астматику, охочему до крепкого пива. Читал Вилле хотя пискляво, но лающим, командирским голосом, как бы приказывая слушателю задуматься.