На Павла, как вода, накатывались воспоминания. Они легко отрывали его от земли, несли далеко от лагеря. Несли, баюкали, утешали. Толчок возвращал его к действительности. Открыв глаза, он видел черные усы, вспоминал: артиллерист, сосед по колонне. Тот подносил банку с водой.

— Пей. Водица добрая.

Совал в рот размоченный сухарь.

— Заслаб ты совсем. Пососи хоть трошки.

Артиллерист присаживался рядом, рассказывал лагерные новости:

— Стали гонять на работу. Делать для них, гадов, аэродром! В телегу — землю возить — впрягают по тридцать человек, душегубы! А ребята мрут, как мухи. Спасибо колхозникам, хоть картошку приносят. Да ее разве хватит?

Артиллерист свирипел. Он костил каких-то кулаков да спекулянтов:

— Изменили, сволочи! И здесь лавочку видкрили. За десятку ридну маты та батька продадут.

Голос звучал будто за тридевять земель. Все, что он говорил, не относилось к Павлу. Павел просил:

— Ты адрес мой, пожалуйста, запиши. Если вернешься домой, когда-нибудь напишешь.

Усач хмурился, прерывал Павла.

— Замолчи. Не мучь душу. Пленных отпускать стали, выпустят и тебя. А дома одужаешь.

— У меня дом далеко. На Волге.

Артиллерист вздыхал.

— Верно, далеченько. Ну ничего, доберешься.

Вдруг наклонился, таинственно шептал:

— Слышал я: Америка войну немцу объявила. И Африка тоже. Турция да еще какая-то страна. Теперь ему капут.

Павел чувствовал: товарищ лжет, стараясь утешить его, но все же радовался — может, есть в рассказанном хоть доля правды. Радовался, чувствовал себя здоровее.-