Старуха, должно быть, видела, как вышел Павел, как, спотыкаясь, несла его Наташа. Наташа готова была уронить его, упасть рядом, но услышала, что ее окликают:

— Иди сюда, доню. Иди сюда.

Вдвоем втащили они в хату Павла. Наташа от усталости или от волнения двигалась, как в тумане. Все делалось будто само собой. Появилась свежая солома, подушки, теплая вода для израненных ног Павла, чистые тряпки, чтоб их перевязать. Наташу била мелкая дрожь. Ей казалось: Павел сейчас, немедленно умрет.

— Доктора надо, бабушка. Доктора скорее, — повторяла она. Искала, не могла нащупать пульс.

Мягкие, сильные руки отстраняли Наташу.

— Не тревожь его, доню, он от голода заслаб.

— От голода?

Наташа пугалась еще больше.

— Дайте ему что-нибудь. Он же может умереть. Я заплачу. Честное слово.

Опять тот же неторопливый голос увещевал:

— Тише, голубка. Будет час — накормим и напоим, Не тревожь.

Обморок Павла перешел в сон. Наташа не заметила, когда это случилось. Она будто сама проснулась после обморока. Увидела, что за окном уже темно. Мигает каганец. Хозяйка прядет. На соломе под стеганым одеялом мечется человек, еле-еле похожий на Павла.

Старушка поднимается, гремит ухватами, ставит на стол миску борща.

— Садись. Повечеряем.

Наташе кажется, она вовсе не хочет есть. Она пытается отказаться.

— Спасибо, бабушка.

Но хозяйка будто не слышит. Кладет две ложки, режет хлеб.

— Где ты там, доню? Борщ простынет.

Наташа не решается отказываться вторично, присаживается к столу. Только сейчас она приглядывается к своей хозяйке. Маленькая старушка, положив на стол натруженные руки, сидит напротив. Глаза ушли глубоко, они темны и покойны, как вода колодца. Они ласкают по-матерински, без слов.