Наташа осторожно поправляет волосы на потном лбу. Натягивает, придерживает одеяло. Замирает лампочка. А Наташа все сидит, не спуская с Павла взгляда.

На следующий день Павел проснулся поздно. Солнце уже било в окно. Маленькая, недавно беленая хата цветисто сияла рушниками, мисками, бесчисленными клетками ряден на стенах. Кисловато, головокружительно пахло теплым хлебом и еще чем-то съестным, почти забытым.

Это напоминало сказочное превращение. Как он ни напрягал память — ничего не мог вспомнить, кроме освещенного солнцем тополя и немецкого часового. Что же случилось дальше? Павел осматривался неторопливо, осторожно.

Вдруг он увидел Наташу. Да, это несомненно была Наташа. «Что за черт, наваждение какое-то», — подумал Павел и для проверки тихо позвал:

— Наташа.

Девушка вскочила. Он увидел знакомые глаза, те самые, с неярким золотистым светом, что были в Оржице.

— Павел! — знакомые пальцы схватили его за руку.

Она. Несомненно она. Наклонилась. Губы дрожат.

— Зачем плакать, Наташа? Лучше дай воды. Да расскажи, как случилось.

А за Наташиным плечом появляется старческое в мелких жилках, почти материнское лицо.

— Одужал немного? Ну, пей.

Вода прохладна, чиста. Он пьет, наслаждаясь. Старуха уже снова несет что-то.

— Балачки после. Зараз покушай маленько.

Ложку за ложкой, чувствуя приятную теплоту во рту, в горле, ел Павел из рук хозяйки молочную кашу. Он пьянел, глотал, захлебываясь, пока старуха не отвела ложку.

— Ну, будет. Больше нельзя.

— Может быть, еще немножко, — просит за Павла Наташа.

— Нет уж. Неможно. Он сейчас хуже нарожденной дытыны. Кормить его надо помаленьку, как воробьенка.