После ужина бабушка закурила, а дед разлил по стаканам домашнюю черносмородиновку. Мы сидели и слушали хор цикад и сверчков, глядели на черный залив да изредка прихлопывали комаров.

— Я захватил магнитофон. Может, поговорим о войне?

Мне показалось, бабушка закатила глаза, смахивая пепел в траву.

— А что?

— Ты прожил сорок лет, и вдруг тебе интересно.

— Мне тридцать четыре. — Я посмотрел на деда, и он мне улыбнулся. — Что такое? Вы что, за Гитлера были? Скрываете нацистское прошлое?

— Нет, — ответил дед, продолжая улыбаться. — За Гитлера мы не были.

— Но вы думали, что мне сорок?

— Тридцать четыре, сорок… пшш. — Фыркая, бабушка всегда взмахивала рукой, как бы отгоняя глупость. — Какая разница? Женись. Найди себе жену.

— Все бабушки во Флориде так говорят.

— Ха… — ответила она. Ее чуточку задело.

— Мне интересно, как оно было. Что здесь ужасного?

Бабушка кивнула деду, тыча угольком сигареты в мою сторону:

— Ему интересно, как оно было.

— Душа моя, — ответил ей дед. И только, больше ничего не сказал, но бабушка кивнула и затушила окурок о стеклянную столешницу.

— Ты прав, — сказала она. — Хочешь написать о войне — значит, надо.

Она встала, поцеловала меня в макушку, деда — в губы и унесла посуду в дом. Несколько минут мы с дедом сидели тихо, только волны внизу разбивались. Он налил нам еще, довольный, что первую я допил.

— Подружка есть?

— Угу.

— Эта актриса?

— Ну.

— Мне нравится.

— Я знаю.

— Похожа на русскую, — сказал он. — Глаза у нее… Если хочешь про Ленинград, давай про Ленинград.