Отец нырнул в глубину, туда, где смутно темнели камни; по воде потянулась цепочка пузырьков, разбежались и погасли круги…

Рак оказался большущим, занял полрешета сразу, и, увидев такого великана, остальные наши пленники пугливо попятились. Отец тяжело дышал, словно прошёл трудный покос. Тело у отца было белым, как молоко, только лицо и руки коричневые от загара. По плечам скатывались горящие на солнце капли воды.

— Кто это? — встрепенулся на корме комяги братишка.

По берегу рассыпался стук подков, в разрыве кустов мелькнула белая рубаха и гнедая грива. Конь остановился, и наземь спрыгнул мой друг Саша Тимофеев — остролицый, белоголовый, лёгкий. Он кубарем скатился под берег, залетел по колено в воду, закричал не своим голосом:

— Ва-а-ай-на! Ва-а-ай-на!

Отец мигом забрался в комягу, схватил в руки деревянную лопату, начал грести изо всех сил.

На берегу первым, как всегда, оказался Серёга. Схватил ивовый прут, помчался, размахивая им, будто шашкой. Вот и наш дом. Мать стояла около косотына, развешивая на нём для просушки чисто вымытые оранжевые кринки.

— Ва-а-ай-на! — заорал подлетевший к матери Серёга.

Мама вздрогнула, кринка бесшумно выскользнула из её рук, и по земле рассыпались яркие черепки…

Вечером мы с отцом ставили сети; крякали в камышах дикие утки, над плёсами вился туман. Не верилось, что где-то бьют пушки, рвутся мины и снаряды. Отец медлил: видимо, он думал, что ставит сети в последний раз. Лицо отца от зари казалось огненным…

Берегом плелись, возвращаясь из леса, два моих ровесника и товарища — Саша Андреев и Саша Тимофеев. Как обычно, они дразнили друг друга.

— Жоров (журавль по-местному), — сердито прошипел Саша Андреев.

— Калист (аист по-местному), — живо отозвался Саша Тимофеев.

— Жоров, жоров! — полетело в ответ.