Якушин было собрался идти искать Сляднева, но тот вскоре явился. Таким его Алексей никогда ещё не видел. Обычно весёлый, озорной, Василий теперь был задумчив и сумрачен. Он несколько раз прошёлся по скрипучим доскам павильона, искоса поглядывая на Бюрке. Молча вытащил из кармана шинели тряпичный свёрток. В нём оказался большой шматок сала. Положил его на скамейку подле Карнаухова.

— Закусите чем бог послал. Местные жители угостили.

— Ты где же гулял? — спросил Карнаухов.

— По городу ходил, одного младшего лейтенанта искал. Трех наших танкистов немцы повесили, четвёртый пропал, как в воду канул.

— Не знал, — вздохнул Каллнстрат.

— Ты что же, Алексей, и не рассказал?

— Не успел, — пробормотал Якушин.

В самом деле, почему промолчал он о том, как фашисты замучили танкистов? Не хотел расстраивать Карнаухова, которому и без того худо? Или беспокоился о том, как бы мгновенно вспыхнувший гнев шофёров не обрушился на Бюрке? Странно, неужели и после того, что увидел на церковной площади, он, Алексей, жалеет немца?

Сляднев коротко рассказал о казнённых и вышел из павильона, поманив за собой Якушина. Как только за ними захлопнулась дверь, Курочкин достал из прикреплённого к брючному ремню чехольника ножик с наборной рукояткой из алюминия и плексигласа и аккуратно разрезал сало на четыре части. Одну — с нежно-розовыми пластинками мяса — взял себе, принялся быстро жевать.

— Горазд ты на готовенькое, Павел, — сказал Карнаухов. — Почему на четверых поделил? А лейтенант? И немцу надо.

— Взводный у начальства подхарчится, а фрицу — шиш.

— А ну — режь на всех!

За дверьми павильона Сляднев остановил Якушина и сказал:

— Слушай, Лёша, поглядел я на убитых танкистов, и сердце зашлось. Три года воюю, всего навидался, а не могу ихнего изуверства понять, нелюди, они, что ли?

— И я, Василий, об этом думаю.

— Так вот, давай с Бюрке поговорим, узнаем, что за человек.

— Ладно, — согласился Якушин. — Ты спрашивай, я, как сумею, буду переводить.