— Да и мы для него, наверное, что-нибудь значим, — вставил Шиля.

— Я вам про Фому, а вы мне про Ерему, — сказал Гаврош и, схватив горсть снега, бросил Шиле в лицо.

— Перестань дурить! — рассердился Шиля. — Я серьезно говорю!

Гаврош швырнул в него еще один снежок.

— Я, конечно, не буду критиковать тебя за это на партсобрании, — продолжал Артем, — однако тебе все же придется признать, что ты вел себя неправильно...

— Неправильно и глупо! — добавил Шиля.

— Отец оставил Земун, чтобы найти нас с Горчином и больше уже с нами не расставаться, — продолжал Гаврош. — Он сказал мне: «Я знаю, что вы оба коммунисты, и вижу, что значит для вас партия... Иди... Там место нам всем троим». А я, дорогой Артем, ушел и не выполнил своего долга по отношению к нему...

— Мы вместе ушли из Земуна, — заметил Артем.

— Мне потому так тяжело, что я привязал отца к дому своим обещанием вернуться... Ведь он обратился ко мне сначала как к коммунисту, а уж потом как к сыну.

— Лека говорит, что капитан Гаврич ушел из Земуна вместе с группой белградцев, — сказал Шиля. — Так что не унывай.

Они спустились на равнину. На берегах пенистого Лима кружилась и свистела метель. Они уже были на окраине городка, когда дневной свет почти совсем померк и в окнах стали загораться огоньки.

Их остановил патруль — два партизана в крестьянских башмаках, черных солдатских шинелях и шапках из заячьего меха.

— Эй, товарищи, откуда вы? — спросили их партизаны. — Кто вы?

— Мы — бойцы народной армии! — ответил Воя, направляясь к ним.

— Добро пожаловать, братья сербы!

— Привет черногорским соколам! — ответил Шиля и, закинув винтовку за плечо, раскрыл объятия.