Наступило минутное замешательство. Но вот на бруствер вскочил подпоручик Мещерский.

— За мной! — взмахнул он рукой и первым бросился на японские позиции.

Взметнулось знамя, сверкнули трубы духового оркестра, грянула музыка, и солдаты с ружьями наперевес ринулись в штыковую атаку. Дым застилал глаза. Пуля сбила с подпоручика шапку. С визгом рванула шрапнель. Как подкошенный повалился трубач, окрашивая кровью мокрый снег. Упал барабанщик. Покатился в воронку, подпрыгивая, выпавший из рук барабан. А оркестр все играл и играл торжественный боевой марш.

Семь уцелевших музыкантов получили за храбрость Георгиевские кресты. Сын безвестного отставного унтер-офицера лейб-гвардии Литовского полка вольноопределяющийся Шатров был награжден орденом Станислава с мечами — стал вторым в русской армии капельмейстером, удостоенным столь высокой чести.

Трагедия на сопках Маньчжурии потрясла молодого музыканта. Перед его глазами все чаще вставали задымленные сопки, тысячи могильных крестов. За что сражались на чужбине безымянные герои? За что гибли? Из головы не выходили оброненные кем-то слова: «Там, на скалах Артура, как на Голгофе, была распята Россия...» Неуемный солдатский гнев, нудный шелест чужих ветров и дождей, глухие стоны раненых вылились в грустную мелодию вальса, ставшего знаменитым.

Сколько раз звучал он в этом белоснежном зале! Его можно было услышать здесь еще в те давние времена, когда приметный в городе особняк именовался дворянским собранием, а сам город, расположенный в самом центре России, называли губернским. Шатров и позже исполнял его со своим оркестром — в торжественные праздники, на офицерских вечерах, — но, кажется, никогда еще он не дирижировал с таким упоением и страстью, как сегодня. Его душу переполняло волнение: весь выпуск училища в нынешнем году отправляли ни куда-нибудь, а на Восток — в края его молодости, туда, где явилось на свет его первое творение.