Братишки мои!

Нет, не услышите вы от своего Змея ядовитого, вечно всем недовольного, слов любви и благодарности. Не принято у омоновцев лирику разводить. Но на всю жизнь запомню я ваши лица обреченно-сосредоточенные. Живым забором в брониках, стволами ощетинившись, уселись на площадке пыльной, загородили командира и чеченца раненого. Что ж вам пережить за эти минуты пришлось?

И Винни снова здесь. УРАЛом своим нам спину от пятиэтажек прикрыв, сидит под колесом, мой броник наготове держит.

Но теперь — точно все.

Подъехали милиционеры местные. Народ вокруг осмелел, поднялся, окружили, лопочут и по-русски и по-своему. Раненого — в «Жигули» милицейские. Молодой чеченец, глаза пряча, руку жмет.

— Спасибо.

— Не стоит. Не забудь врачам сказать, что полтора тюбика промедола вкололи. И время, когда жгут наложили. Это очень важно! Полтора тюбика и жгут!

— Не забуду, я понимаю…

Умар тоже голову поднял.

— Спасибо.

— Не стоит. Удачи тебе. Живи. И прости, если сможешь…

Навстречу, от комендатуры колонна летит, стволами ощетинилась. Из УРАЛов затормозивших наши посыпались, а за ними — братья-сибиряки да уральцы. По спинам хлопают, теребят. Душман, громила бородатый, ворчит:

— Ну ты даешь! Подмогу запросил, а адрес — на деревню дедушке!

Не ворчи, братишка. Вижу я тебя насквозь. Вижу радость твою, что все у друзей обошлось, вижу гордость, что все орлы твои, как один, на выручку братьям помчались.

И снова на сердце тепло.

Слышите, люди: есть еще настоящие мужики в России! Не всех еще за баксы скупили. Не всем еще души загадили.

Слышишь Россия: еще есть кому тебя защищать!

* * *

Вот ухлестался кровищей. Обе руки — по локоть. Коркой багровой кожу стянуло, чешется под ней все. А в умывальниках — Сахара.

Ох, и дам я сейчас дневальному прочухаться!