Логинова нигде не было видно. Кто-то плыл к берегу, но, приглядевшись, я заметил, что у того на голове волосы были темные, у Логинова же — соломенно-желтые.

Остатки плота медленно скользили посредине реки. Куда нас понесет? Этого никто не знал. Сумерки сгущались. Найдет ли нас в темноте второй буксир?

Я встал на ноги и крикнул на берег:

— Эге-гей!… Давайте буксир!…

Эхо разбросало мой голос и отозвалось где-то за мысом. И тут же невдалеке разорвался немецкий снаряд. Меня обдало с ног до головы водой, и волна чуть не смыла баул.

Вдруг я увидел, что за край плота уцепилась чья-то рука. В ту же секунду показалась вторая рука, а затем голова Логинова. Этого я ожидал меньше всего. Он словно вылез на плот со дна. Я не успел прийти в себя от удивления, а он стоял рядом и отряхивался от воды. Сапог и ватника на нем не было. Однако каким-то чудом он сумел сохранить автомат, который висел у него на ремне, перекинутом через шею.

— Ты откуда? — невольно спросил я и, только задав этот вопрос, понял, до чего он нелеп.

Очевидно, и Логинов это понял. Впервые за все время он улыбнулся.

— Вот оттуда, — указал он в воду. — Меня отбросило взрывом! А пока я раздевался в воде, вас унесло… Вот и пришлось догонять.

Ему было холодно, и он приплясывал, дробно отстукивая голыми ступнями по доскам.

В это время полковник приподнялся на локте и подозвал меня. Его обострившееся лицо с мохнатыми бровями, сросшимися на переносье, выражало глубокое страдание. Он понимал, что умирает, и торопился сказать мне о самом важном:

— Товарищ лейтенант… Вот здесь, на груди… в кармане, пакет Чуйкову… Обязательно передайте… Сообщите в штаб фронта, что я погиб… Моя фамилия Матвеев… Пусть напишут жене…