Но долго не ложились спать хозяева. Михаила Яковлевича беспокоило то, что не дождался посыльного из отряда и что в доме остался нежданный гость. «Как разгадать его намерения? — думал Сидоров. — Как проверить его?.. Может, попробовать такой вариант…»

Утром, когда немец еще спал, Михаил Яковлевич вышел на улицу и быстро вернулся, крикнув:

— Дойч солдатен! Дойч солдатен!

Немец стрелой вскочил с постели, спросил:

— Айн, цвай, драй зольдатен?

— Много, филь, — ответил Сидоров.

Гость заметался по избе, наспех собирая вещи.

Михаил Яковлевич засмеялся:

— Что, напугался? Боишься?

Немец не сразу понял «шутку» Сидорова, а потом, когда сообразил, сам рассмеялся.

Юлия Ефремовна приготовила на завтрак картошку в мундире. И опять только после нескольких приглашений немец позволил себе сесть за стол. Сашка ел плохо. Худенькими ручонками он отщипывал от куска хлеба крошки и неохотно клал в рот.

— Млеко, — произнес немец. И повторил: — Млеко.

— Ишь чего захотел! — ухмыльнулся Михаил Яковлевич.

Солдат встал из-за стола, взял свой котелок и, что-то пробормотав, вышел.

— Смешной какой-то, — пожала плечами Юлия Ефремовна.

Минут через пятнадцать немец вернулся с котелком в руке.

Он поставил его на стол, произнес:

— Киндер.

В котелке было молоко.

Вскоре солдат стал прощаться, пожал всем руки, погладил Сашку по голове, знаками попросил у Михаила Яковлевича закурить на дорогу. Сидоров отсыпал из кисета горсть самосаду, завернул табак в газету, подал немцу.

— Данке, данке, — поблагодарил тот и замотал головой. Свернул самокрутку, сунул руку в карман, в другой, щелкнул языком, что-то припомнив, и знаками попросил спичек. Прикурил.

Михаил Яковлевич повернулся к жене:

— А ведь зажигалку-то он променял на молоко для Сашки…