А поезд всё шёл и шёл. Насыпь позади него посинела, словно подёрнулась туманом. Это полз по откосу запутавшийся в траве паровозный дым.

Поезд шёл мимо ласточек, черневших на проводах, точно ноты на нотной линейке; мимо поля, по которому прыгала тропинка, то показывая свою голую серую спину, то снова ныряя в траву.

Уже стемнело. Может, потому и качался вагон, что темнота толкала его своим чёрным боком? А может, вагон раскачивал ветер, рвавшийся к Ларе в окно?

И щекой, которой было щекотно от ветра, и лбом, и плечом девочка чувствовала, что она едет. Едет к незнакомому дяде Родиону, про которого мама на кухне сказала бабушке: «И в кого он уродился такой жадный? Не пойму!»

Когда дети остаются одни, они всё в доме переворачивают вверх дном; когда мамы остаются дома одни, они занимаются уборкой.

Ларина мама открыла верхний ящик комода. Сегодня свободный день — воскресенье, можно на досуге починить кое-что из белья.

От стопки чистых, туго накрахмаленных простынь шёл свежий, скрипучий холодок. В другой стопке лежала мужская рубашка.

Мама машинально разгладила пальцами помятый воротничок и, тяжело вздохнув, отложила рубашку в сторону.

Нет человека — убили на финской войне, а рубашка осталась.

Надо спрятать её подальше или кому-нибудь отдать. Не дай бог, Лара увидит. Как она плакала над отцовской похоронкой! В школу пошла зарёванная. Но когда Лида спросила: «Почему у тебя глаза мокрые?», Лара ответила: «Очень жмут туфли». Она боялась, что если скажет правду, то расстроит Лиду. Лиде ещё хуже: у неё ни папы, ни мамы.

Лара с отцом были друзьями.

Бывало, они идут по улице утром: дочка-первоклассница — в школу, отец — на завод. Мигает над Ленинградом мелкий бисерный дождик. Мостовая в серебряных пузыриках. Её камни топырятся, словно рыбья чешуя. Поют в тумане, зовут людей на работу заводские гудки.