Молодой резко обернулся и сел:

— Разве поймешь!.. Может, ветром относит.

— Вдруг наши начали наступление...

— Не может быть, — с непонятной уверенностью сказал молодой и, усмехнувшись, добавил: — Телега-то без колес.

— Как это — без колес? — Самарин даже приподнялся: — Наша страна огромная, вся поднимется — силища...

— Сидеть в кустах и рассуждать о нашей силище! Смешнее не придумать... — отвернулся молодой.

Самарин вспомнил: очень похожее он слышал и от Карандова, даже интонация, с какой это сказано, тоже карандовская.

— Не пришлось бы нам фронт переходить в Москве, — сказал молодой, не поворачиваясь к Самарину.

Пожилой чуть приподнял голову и сказал злобно:

— Дурак, дурацкие и речи.

Самарин заметил, как у молодого лицо съежилось и он со страхом посмотрел на пожилого.

— Я же так просто... всякие фантазии, — пробормотал он.

— За такие фантазии к стенке можно, — сонно проворчал пожилой.

— Нельзя жить без веры, — нравоучительно сказал Самарин.

Молодой молчал.

Все-таки странные у молодого мысли... А с другой стороны, что ждать от латыша, который в советской жизни и года не поварился?! Что ему Москва?.. Надо при случае объяснить ему, что к чему...

Не такого случая не представилось.

Когда начало темнеть, они съели еще по куску шоколада, попили и умылись в речушке, оказавшейся у самого леса, и пошли дальше на восток по голой равнине.

— У тебя документы какие есть? — тихо спросил пожилой у Самарина.

— А что?

— Когда к своим придем, с особистами иметь дело будем. Я к тому, что у нас все в сохранности.

— У меня тоже.

— Вот и хорошо, — успокоился пожилой.

Самарин привычно ощутил бугристость стельки в правом ботинке, где был спрятан единственный его документ — партбилет.

Вскоре они приблизились к шоссе и залегли в придорожном кювете — нужно было выбрать момент, чтобы перебежать шоссе, по которому то и дело проносились машины.