И только в этот момент Самарин потрясенно осознал, что молодой и он говорили по-немецки...

Может, целый час, а то и больше Самарин волоком тащил молодого от шоссе. Тот то приходил в сознание и начинал стонать, то умолкал. Возле той речки, где они недавно умывались, Виталий положил его под куст, а сам, обессиленный, приник губами к прозрачной воде.

Что же делать? Что делать? Из головы не выходили слова молодого: «Останови машину... я знаю, что сказать». Но может, он бредил? Но нет, не похоже...

Самарин встал и замер — от леса доносился явно приближающийся металлический рокот. И он увидел два танка. Один за другим они двигались вдоль леса. Из башен выглядывали танкисты. В следующее мгновение он разглядел на башнях танков белые звезды. Наши звезды!

Самарин, подняв вверх автомат, побежал наперерез танкам, крича во весь голос:

— Стойте! Стойте! Стойте!

Танкист увидел Самарина, когда он был всего в нескольких шагах. Танки остановились, глухо рокоча моторами.

— Что тебе, папаша? — спросил танкист, вылезший по пояс из башни.

Самарин не мог ответить. В горле у него забулькало. Он стоял и беззвучно смеялся.

— Рехнулся! — прокричал танкист другому и, перегнувшись к Самарину через край башни, спросил криком: — Папаша, немцы тут есть?

Самарин все смеялся и ничего не мог сказать. Вдруг он понял, что танки сейчас уйдут. И тогда он бросился на танк и стал вскарабкиваться на его скошенный передок. В смотровую щель он смутно увидел чьи-то глаза и закричал туда — в черноту щели:

— Я к своим пробиваюсь! Возьмите меня! Товарищи! Товарищи!

Никогда он не забудет этих минут. И как он потом рассказывал танкистам, кто он такой, а они не верили. И как он, вынув из ботинка партбилет, отдал его танкистам, и они смотрели на фотографию в билете, потом на него — и снова не верили.

Но потом все же поверили и взяли его в танк. Тут он стал рассказывать о подозрительных окруженцах — надо взять того, который еще жив, но танкист только обматерил его.