— Двигайся, давай, — пробурчал лейтенант. — Я замерз как собака!

Кто не знает, пусть поверит, что влезть в кабину «шишиги» втроем совсем не простое дело. Витя влез. Положение тела было архинеудобным, но зато в кабине было тепло, и лейтенант размяк, приснул. В дверцу слегка поддувало, но это была ерунда.

Но недолго длилось блаженное забытье: сквозь сон Витя почувствовал, что его нещадно трясут, в кабину ворвался холод и лейтенант с мукой открыл глаза. У дверцы стоял капитан Донецков:

— Разворачиваемся к бою. Давай вылазь. Где ваша батарея?

Витя тяжело выбрался наружу — его колотило со сна — но, к своей удаче, сразу же разглядел в темноте номинального командира батареи — лейтенанта Зарифуллина. Тот уже пытался навести элементы организации в хаотичное движение личного состава, надрывая голос на ледяном ветру. Машины расползались в разные стороны: куда? зачем? По крайней мере, стало ясно, что Витина батарея разворачивалась основным направлением перпендикулярно шоссе. Поддубный некстати вспомнил, что стволы у орудий не прочищены: так и не удосужились после приема техники это сделать, а сейчас где и что искать? Но Донецков словно подслушал его мысли и сказал:

— Беги к нашей батарее — вон там, видишь? И принеси банник — будем чистить ваше позорище.

Витя зашагал по степи: трава, едва прикрытая снегом, сочно хрустела под ногами, а главное — утих ветер. И вот уже Витя подумал: «Какая чудесная ночь!». Он чувствовал свою нужность, а он любил быть нужным — это повышало его самооценку. Обладая по-японски поэтическим складом души, о чем он и сам уже давно подозревал, Витя почти физически ощущал, (еще бы — в такой-то холод!), как здесь, на этом снежном холодном поле он входит в Историю (Глава N ХХХ: «Чеченская война»). В голове у него крутилась строка покойного Цоя: «Группа крови на рукаве…». У сентиментального лейтенанта мелькнула мысль, что Цой несколько опередил время своими песнями — актуальными они стали именно сейчас.