А в это время прямо на плацу начали составлять списки батареи, отправляемой в поход. Контрактники, в обиходе называемые ваучерами, и местные прапорщики (они же — «папоротники») не обращали ни на кого внимания и бурно обсуждали что-то на своих местных диалектах.

Витя, заручившись согласием командира своей батареи Зарифуллина, помчался на квартиру, благо она была в двух шагах от части, за экипировкой. Всё армейское барахло он держал дома: вещмешок, каску, планшетку и прочее, ничуть не надеясь на сейф в собственной канцелярии — ОЗК у него уже спёрли. Вообще с имуществом батареи творилось нечто странное: оно исчезало из каптёрки с пугающей быстротой. Старшина пребывал в глубоком запое, махнув на происходящее рукой, а военнослужащие-алконавты пропивали всё, что могли украсть. Командир батареи — лейтенант Зарифуллин только и надеялся, что на войну, справедливо полагая, что это его единственный шанс списать все недостачи. «Хорошо бы, если бы нас разбили, желательно страшно», — не раз мечтал он вслух. — «Тогда бы я списал всё украденное барахло на „боевые“».

Старшина, в редкие минуты просветления разума, согласно кивал головой…

Так вот, Витя примчался в свою комнатёнку, сообщил новость заохавшей хозяйке, и быстро переоделся — бельё тёплое, свитер горный, бушлат, перчатки шерстяные домашние — и помчался обратно в часть.

Дорога к воротам части шла в гору и была покрыта утоптанным снежком. Кожаная подошва отчаянно заскользила, и это был первый неприятный сюрприз за день. Второй ожидал его уже при входе в казарму. Здесь ему встретился контрактник Наби, немолодой человек небольшого роста, и сообщил: