— Ганс, где ты был? — резко спросил полковник, поднявшись так же внезапно, как его сын сел.

Рана оказалась неглубокой. Доктор Хайсе, врач семьи Винтершильдов в течение многих лет, сказал, что, по его мнению, легкий жар Ганса вызван каким-то эмоциональным шоком или же самим фактом ранения. Они разговаривали в присутствии Ганса, но мальчик не смотрел на них.

— Однако, вы говорите, рана у него не от ножа, — в пятнадцатый раз повторил полковник. Он сидел на кровати сына, положив руку на одеяло, туда, где должно было бы находиться колено мальчика.

— Нет, — ответил доктор Хайсе, — как я уже сказал, по-моему, от осколка разбитого стекла.

— Стекла? — монотонно повторила фрау Винтершильд.

— Как это произошло? Кто тебя? — спросил полковник, чувствуя отчужденность сына.

Ответа не последовало.

— Что мы знаем о детях в эти дни? — произнес доктор Хайсе. — Когда они появляются на свет, мы думаем, что знаем их. Я думал, что знаю этого парня, когда принимал у его матери роды, однако поглядите теперь на него. Что делается у них в голове? Знаете, я слышал, что сегодня шайка юных негодяев устроила налет на еврейскую лавку. Разбила витрины.

Полковник выпрямился, раскрыл рот, собираясь заговорить, потом с облегчением улыбнулся.

— Это невозможно. Ганс был в школе, да и все равно, он бы не позволил втянуть себя в такую глупую выходку.

Доктор Хайсе пристально посмотрел на Ганса, и мальчик, не удержавшись, ответил ему быстрым взглядом.

— «Глупую»? Какое странное прилагательное вы употребили, полковник.

— Почему странное, доктор?

— Очень мягкое.

— А какое употребили бы вы?

— Может быть, презренную. Отвратительную. Постыдную.

— Право же, не могу понять, что сделали бедные евреи, — сказала фрау Винтершильд. — Фрау Левенталь в высшей степени обаятельна. Если не знать, нипочем не догадаешься, что она еврейка. И герр Франкфуртер весьма приличный человек, правда, его предки жили здесь поколениями.