Поскольку надежды победить не было, стало очень важно не проиграть. Мало того, что поражение повлекло бы за собой невиданный упадок, становилось ясно, что будет создан некий жуткий прецедент, последствия которого рисовались зловещими, ужасающими. Пожар такого масштаба вряд ли мог окончиться только сложением оружия и поспешным отречением от своих прав.

Когда Германия в конце концов капитулировала, ее делегаты вынуждены были делать вид, что ждут того же милосердия, с каким относился к побежденным Наполеон, а когда эти ожидания не оправдались, изобразили ужас, осознав, что Рейх является первой страной в мировой истории, наказанной по рассчитанным, современным масштабам. Пожалуй, они были вправе жалеть себя, так как стали в определенном смысле жертвами общей вины, вины людей с обеих сторон, которые беззаботно вступили в войну, дабы уладить дела правителей, и уцелели, дабы нести ответственность за дела их подданных.

Полковник Винтершильд испытал всю горечь капитуляции, тем более что он не оставлял уверенности и надежды все четыре года — срок для каждого, кроме твердокаменного патриота, непомерный. Когда наступил мир, он был искренне и глубоко потрясен суровостью приговора, вынесенного невиновной, на его взгляд, стране.

Нравственные проблемы полковника обострились, когда инфляция свела пенсию до жалких грошей. С продуктами дела обстояли так же плохо, как с деньгами; он смотрел на маленького Ганса, игравшего в своем манеже, и бормотал, что, если ребенок вырастет хилым, виноваты будут те безбожные государства, которые так бессердечно распяли Германию.

После Версальского вердикта возник миф, что к поражению привела какая-то гнусная уловка, а не изнеможение страны. Когда все уже почти забыли о той войне, немцы все еще перевоевывали в воображении ее битвы. Никогда не задавались вопросом «Зачем мы воевали?», но постоянно «Что получилось не так?».